Он спать лег от греха
  подальше. Надеялся, может, утром выяснится, что ему все это во сне
  привиделось. Да только с утра весь лагерь ни о чем, кроме двери выбитой, и
  не говорил. А на Гота смотреть было страшно. Будто и вправду командир
  всерьез задумался, а не прислушаться ли к совету Зверя о том, что стрелять
  надо в голову.
   И то, что останется, сжечь.
   Для верности.
   Пижон бы добавил от себя, что потом имеет смысл еще и пепел развеять. Или
  утопить. Лучше утопить, потому что с небом Зверь как-то повязан. Он бы
  добавил. Да никак не получалось поверить в то, что Азамат и вправду опасен.
  Он ведь свой. Он лучше всех. И даже если он убивать пойдет, уж кого-кого, а
  Азата Рахматуллина он не тронет.
   Жизнью он был обязан Готу Именно Гот, "смотрящий в небо", не дал
  провалиться в тоннель, не позволил сорваться в безоглядное, убийственное
  бегство.
   Жизни той осталось, правда, с воробьиный нос. Хорошо, если пара часов.
  Зато сознание не меркнет и пламя не ревет за спиной. А то, что стены
  качаются и болит все, что может болеть, так это ты, Зверь, сам виноват. Кто
  заставлял двери выламывать? Человек, такое учинив, там же, не сходя с места,
  и помер бы. А ты живешь пока. Вот и радуйся.
   Он и радовался.
   Да уж.
   Никогда не думал, что умрет так. Знал, что огонь принесет смерть, но был
  уверен, что огонь этот настоящий. Не призрак, рожденный воображением, а
  реальное,