ных объяснений тому, что делал пигмей,
  он найти не смог, как ни старался. В другое время и в другом месте...
   Время и место не располагали.
   Автоматизм движений, навязчивое напоминание: ничего себе, все - Ему,
  привычная (а ведь думал, что забыл, как это бывает) радость от чужого
  смертного ужаса.
   Слабо трепыхающееся тело жертвы рывком - на один из столов.
   "...останки Пенделя здесь же осматривали..."
   Надеть перчатки.
   Разрезать одежду.
   Жертва кричит. Трудно сдержать улыбку. Ласковыми теплыми волнами
  накатывает сила, щекотно бежит по венам, колется в кончиках пальцев. Эти
  волны - смешные, маленькие предвестницы шторма, гонцы огромных, щерящихся
  пеной валов, глашатаи урагана, неистового и сладостного урагана...
   Не сегодня. Нынче все - Ему. Пусть. Если Он поможет, впереди еще много
  убийств.
   Но тоскливое недоумение никак не исчезало, накипью осело в сердце, и
  веселые токи чужого страха не в силах были смыть эту дрянь.
   Недоумение.
   Зверь искал в себе хоть сколько-нибудь сожаления, хотя бы намек на
  нежелание убивать вот этого, дико вопящего под ножом... Кто это, кстати? Ах,
  Петля... Что-то должно было мешать. Ведь отношение к этим людям в какой-то
  момент изменилось, ведь было же время, когда он сам готов был умереть, чтобы
  они выжили... Как раз Петлю он и лечил от заразы, принесенной Костылем.
   Зачем?
   Чтобы Петля не умер.
   Зачем?
   Надо полагать, для