ь".
  
  ***
  
   - Олег... Олежка...
   Голос был знакомым. И он был... прохладным, в нем звенели капли,
  прозрачные, ледяные капли, что падают весной с тонких сосулек в звонкие
  зеркальца воды.
   - Олежка, вставай. Ну, вставай же. Ты можешь.
   Встать? Куда там! Даже думать о том, чтобы пошевелиться, и то было
  больно.
   Но голос звенел, просил, настаивал. Голос не давал соскользнуть обратно в
  гулкую темноту. Олег не видел, кто говорит с ним, но ему и не нужно было
  видеть. Это лицо он знал, знал во всех мелочах и подробностях, знал глазами,
  цепкими, памятливыми глазами художника, знал руками, чуткими пальцами
  музыканта, губами знал робкую теплоту и нежность ее губ, бархатную мягкость
  кожи, он знал ее запах и вкус, он знал ее дыхание...
   Он встал, почти ослепший, рыча от боли, но встал. Сначала на колени, а
  потом на ноги. Постоял, качаясь.
   Двери не было. Было много дыма, был огонь, укусов которого Олег уже не
  ощущал, были грохот и треск, но двери не было. Она успела прогореть и
  выпасть из косяка. Зверь шагнул в дымную пасть дверного проема. Помнил, что
  впереди лестница. Оступился и скатился по горящим ступенькам.
   Потолок наверху полыхнул и перекосился. Тяжелые деревянные балки рухнули
  на лестницу, сминая ее, словно ломкий картон.
   - Иди, - настаивал голос. - Иди, Олег. Ну же, Зверь, иди. Ты должен идти.
  Ты не можешь умереть. Тебе нельзя умирать.
   И он пошел. Медленно,