нно, спотыкаясь, едва не падая. Десять метров от
  лестницы до дверей показались десятками километров. Здесь бушевал огонь. Но
  пылающие стены, корчащиеся от жара половицы, трещащие перекрытия держались
  еще. Держались, чтобы дать ему, человеку, хозяину, возможность уйти.
   А ночная прохлада обожгла люто, до вскрика. Олег сам не знал, как
  выбрался за ворота, в лес, подальше от пламени. Он почти ничего не видел,
  что-то случилось с глазами, зато слышал хорошо. Лучше, чем хотелось бы. Он
  слышал страшный крик погибающего в огне дома, своего дома. Он уходил.
  Уползал. В землю готов был зарыться, лишь бы кончилось все поскорее. Сколько
  жизней у неживого? Одна. Всего одна, но как надолго хватает ее.
   Голос исчез. Так же неожиданно, как появился. Голос давно умершей
  девочки. Первой отнятой им жизни.
   Олег лежал, скорчившись, под корнями широкой сосны, рядом с шумящим по
  камням темным ручьем, трясся от холода и мечтал о том, чтобы ушла боль. Хотя
  бы ушла боль. Ни о чем больше он не мог и думать.
   Поэтому без всякого интереса посмотрел он из своего укрытия на зависший
  над пожарищем пятнистый вертолет. На ловких парней в пятнистой форме, в
  масках, с короткими ручными парализаторами. Парни оцепляли горящий дом.
  Появился второй вертолет, ярко-красный. Пляшущее пламя задохнулось под
  мощными потоками белоснежной пены. Осназовцы врывались в еще живой терем.
   Зверю не хотелось ничего.