л. Ты ведь не офицер.
   Курсанты сдержанно усмехнулись.
   - Слушай, косоглазый, - продолжил Ландау. - С этой минуты ты должен
  запомнить, что вопросы здесь задаем мы, ясно? А ты делаешь, что скажут, и не
  пахнешь без разрешения.
   Он сам понять не успел, как случилось, что одна его рука поднята вверх и
  чьи-то жесткие пальцы отгибают мизинец. Больно было. Тонкие косточки ощутимо
  похрустывали, до звона натянулись сухожилия.
   - Слушай, белый человек, - вежливо сказали откуда-то снизу, - с этой
  минуты ты должен понять, что пальцев у тебя всего десять. А ты сейчас
  отваливаешь отсюда, ведешь себя хорошо, и мы живем мирно.
   На лице Азамата было написано искреннее изумление. Старший курсант
  приподнялся на цыпочки от боли, замер, боясь пошевелиться.
   - Иди, - сказал голос снизу. И боль отпустила. - Еше раз рыпнешься, я
  тебе не только пальцы переломаю. Трех танкистов еще никто не задевал, и тебе
  первым не быть.
   - Какие смелые мальчики, - пробормотал курсант, потирая ноющий мизинец. -
  Такие смелые и такие глупые.
   Сейчас он видел того, кто провел безотказный болевой захват. Большой,
  широкий парень. Один из трех прибывших вчера татар. Ландау усмехнулся про
  себя. Мальчишки смелые, хоть и не большого ума. Как же так вышло, что эти
  черномазые оказались на базе всего через три месяца службы в учебке? Чем они
  так хороши?
   Чем они лучше?
   - Ты, Тихий, что, безрукий? - сердито спросил