мужики, - пожаловался сопровождавший заключенного в машине
  конвойный, утирая пот.
  
  Зека вывели из машины во двор, который он, зажмурившись от яркого света,
  разглядеть не успел.
  
  - Шагай! - крикнул конвойный. Затем зека раздели, вымыли, обрили. И выдали
  серую робу. Взамен инвалютного костюма.
  
  - Вы что такое творите? - возмущался отвыкший от грубого обращения
  заключенный. - Откуда вдруг такие порядки? Раньше такого, чтобы до суда
  обривать и переодевать, не было.
  
  - Раньше много чего не было. А теперь есть. Для самых отъявленных, вроде
  тебя. Жалобы есть?
  
  - Есть!
  
  - Тогда пишите прокурору.
  
  - Дайте бумагу!
  
  - Бумаги нет. Не положена! Другие просьбы, пожелания есть?
  
  - Есть! Идите вы...
  
  - Тогда до встречи.
  
  И далее, с руками за спину, по коридорам, с этажа на этаж, через
  заградительные решетки - в камеру. Персональную. И единственную во всей
  тюрьме.
  
  - Стоять! Идите!
  
  Дверь с грохотом захлопнулась, и зек остался один. Один, на один с нарами,
  парашей и тревожащими душу воспоминаниями.
  
  Чтобы поразмышлял на досуге о своей неправедной жизни. И сделал
  соответствующие выводы.
  
  
  - Только все должно быть как по-настоящему. Один в один. И даже лучше, -
  сказал Сан Саныч. - И допросы, и протоколы, и экспертизы, и очные ставки.
  Всђ. Чтобы комар носу не подточил!
  
  - Не подточит.
  
  - Ну тогда - ни пуха ни пера!
  
  -