ик. Пропустил мимо ушей. Думал, так,
  обычная бюрократия. А он был основой основ службы, в которой мне предстояло
  "трубить" всю отпущенную судьбой и начальством жизнь!
   Наш договор не был стопкой бумаг, которая могла сгореть, или утратить
  свою силу, которую, передумав, можно было выбросить в мусорную корзину.
  Бумаги были лишь макушкой огромной пирамиды взаимного подчинения и
  принуждения. Контора умела удерживать свои кадры. И выцветшие чернила личной
  росписи здесь значили очень немного!
   - Мужайся, курсант! - предупредил очередной кадровик-секретчик, - тебя
  ждут не самые приятные испытания. Ты готов?
   - Да!
   - Ты должен понять, что цели, которым мы служим, не разрешают прошлого.
  Мы не принадлежим себе. Мы всецело, со всеми потрохами с дня сегодняшнего до
  последнего принадлежим Учреждению. Для нас нет вчера, но только сегодня. Мы
  не можем позволить себе чувства, в том числе родственные. Это не совместимо
  с исполнением стоящих перед нами задач.
   - Я понимаю!
   - Ни черта ты не понимаешь! - вдруг сошел с казенного тона "вербовщик". -
  Постоянно, изо дня в день, до крышки гроба тебя будут ставить перед выбором.
  Или-или. И каждый раз с тебя будут требовать не слов, не бумажного росчерка
  - действия! И каждое такое