матери,
  как отчетливо слышен скорбный шепот голосов, как все натурально и в то же
  время художественно. Куда там "Мосфильму"! А ведь снимал он скрытой камерой!
   Цинк, конечно, вскрывать не разрешили, ссылаясь на вид травмированного
  тела. Гроб металлической громадой встал посреди комнаты. Моей комнаты. Я
  видел знакомый диван, стол, книги и... собственный гроб. И снова: слезы,
  причитания, вой матери, скорбь знакомых, школьных друзей.
   - Вы еще можете все отменить. Вы можете сказать нет. Мы найдем способ
  исправить... - шептал на ухо инструктор. - Вы можете...
   Но отчаяние и упрямство, стыд и гордость и еще страх и какая-то
  безнадежная злоба стискивали мои зубы. Я не желал показать им свою слабость.
  Я молчал. Я молчал! И своим молчанием говорил - да!
   Но мало им было пассивного согласия. Молчание для них не было знаком
  согласия. Согласием для них было - действие! И только оно!
   Мужайся, курсант! Сжимай зубы и усваивай новые правила. Это называется
  "крещением"!
   Через сутки, с помощью грима, жестов, одежды изменив свой облик, я должен
  был выехать к месту моего первого служебного задания - на собственные
  похороны!
   Я должен был сам разработать легенду прикрытия, внешнюю маскировку,
  страховку,