зрыдавшись, упала мать. Придвинулся, попытался
  ее успокоить отец. Могильщики расправили канаты.
   Странно, ведь это моя мать, мой отец, а я словно каменный повожу объектом
  теодолита, замечая, рассматривая, запоминая. Может от того, что наблюдаю
  окружающее как спектакль, заведомо зная интригу, зная, что все это лишь
  фокус, дурной розыгрыш, ведь я не там, в тесном нутре цинка, а здесь, живой
  и невредимый. А может от того, что догадываюсь, что сейчас меня "смотрят" со
  всех сторон. Очень им важно установить степень моей психологической
  устойчивости, поймать самый малый всплеск эмоций: дрогнувшую мышцу,
  шевельнувшуюся бровь, размытый слезой зрачок. Не дождетесь! Я машина, я лишь
  продолжение теодолита, я наблюдаю, замечаю, фиксирую. Не более того!
   Грохнул автоматный залп. Отметить куда пошли солдаты, куда отлетели
  стреляные гильзы. Это детали. Это важно.
   Гроб подняли, поставили на ломы, упертые в края могилы. Я вжался в окуляр
  теодолита. Близко, невозможно близко, увидел глаза матери, отца. Почему я не
  могу бросить свое укрытие, подойти и прекратить весь этот спектакль? Почему
  должен наблюдать страдание моих близких, изображая камнеподобного чурбана?
  Почему?!
   Из под гроба выдернули ломы, опустили его в могилу.