мое, - опять удар. - Что же ты так неловко
  руками размахиваешь? Опять меня задел.
   Слабость Пацана заключалась в его желании быть сильным. Окружающий мир он
  воспринимал сквозь призму больного подросткового самолюбия. Каждый поступок
  он оценивал с точки зрения его демонстративной престижности. Добавляет он
  ему авторитета или нет. Вот на этой струнке больного самолюбия и надлежало
  мне играть марш свободы. Какое дело было бы уверенному в себе бандиту до
  оскорблений, которые бормочет в его адрес пленник? Ведь он почти труп. Как
  можно обижаться на труп, на, считай, неодушевленный предмет? Можно обижаться
  на шкаф? А на потолок, пол? А этот обижается, негодует, расстраивается.
   Злись, Пацан. Разгорайся. Молоти меня почем зря. Каждый твой удар несет
  не боль - надежду. Чем меньше ты контролируешь эмоции, тем легче тобой
  управлять.
   В туалете Пацана ждал еще один, сокрушительный удар по самолюбию.
   - Штаны сними, - потребовал я.
   - Что-о? - на мгновение опешил Пацан.
   - Я говорю штаны сними и вон ту бумажку помни как следует. Готовься,
  готовься, мне самому не справиться, - распорядился я, нагло ухмыляясь в лицо
  своему надзирателю и, естественно, получил то, чего добивался - сильный удар
  в челюсть.
   Падал я по заранее