ыслушать ответ, хлопнуть его по плечу, сказать
  "Стоишь, сержант?". Как хотелось удало, красиво гарценуть перед, собственно
  говоря, своим одногодком и почти коллегой. Вот, мол, как я тебя красиво
  сделал!
   Но вдруг я понял, что не удаль во мне играет молодецкая, а как раз
  наоборот, сопливое детство. Ведь не хвастовства ради попал я сюда и ухожу
  отсюда. Не приключения ради словно хомяк набил щеки бумагой. А все это: и
  надутые щеки и нос, и чужие, лихо позаимствованные документы в кармане, и
  побег из бандитской малины, и ожидающий меня поезд, идущий в никуда - не
  игра в казаки-разбойники, а просто моя работа. Нервная, иногда рискованная,
  иногда скучная работа. Обычная - как у станка.
   Я стоял и думал: нет, сержант, не подойду я к тебе, не хлопну по плечу и
  не спрошу, где здесь платформы. Ничего я тебе не скажу. И никому никогда не
  расскажу ни о себе, ни об этом, в общем-то симпатичном городке, где чуть не
  провалил я свое первое задание, ни о своих героических приключениях, ни о
  своей завидной изобретательности. Не могу я ничего никому рассказать, кроме
  своих учителей. А им мои побасенки без интереса. Им интересен результат,
  которого все еще нет!
   - Прощай, милиция! - сказал я про себя и, развернувшись,