скандала, хотя почти ничего не
  сумел разглядеть в толчее. Но он разговорился с человеком, который стоял
  близко от прилавка. История эта произвела на Хэнби столь сильное
  впечатление, что он позвонил в "Уоркер", и те прислали на суд своего
  корреспондента, поэтому и появилось сообщение в газете. "Это был чистейший
  случай социального протеста, внезапного взрыва ненависти и бунта против
  господствующего класса" - так писалось в "Уоркере". Тот тип, с которым
  говорил Хэнби (собственно, не тип, а невзрачный коротышка в очках, похожий
  на чиновника), сказал, что все произошло как гром среди ясного неба, что, по
  мнению Хэнби, лишний раз доказывало неустойчивость капиталистического строя.
  Пока Лиз слушала Хэнби, у нее не раз перехватывало дыханиа; никто из членов
  их ячейки, разумеется, ничего не знал о ней и Лимасе. И вдруг она
  почувствовала, что ненавидит Хэнби, похотливого нахала, вечно пялившегося на
  нее и норовившего ее полапать.
   А затем пришли эти двое.
   Она сразу подумала, что они выглядят слишком прилично для полицейских:
  они приехали на небольшой черной машине с антенной. Один был мал ростом и
  довольно тучен. Он носил очки и был одет дорого и безвкусно. Он казался
  добрым и чем-то озабоченным, и Лиз почему-то сразу прониклась к нему
  доверием. Второй был довольно привлекателен, но не смазлив, со стройной
  юношеской фигурой, хотя, как решила Лиз, ему было не менее сорока. Они
  объяснили,