лся, поджидая тех двоих. У одного в руках была
  связка ключей, и пока он возился с замками, его напарник стоял, руки в
  карманах, охраняя его.
   - Да, с ними шутки плохи, - заметил Лимас. - А что они думают насчет
  того, кто я такой?
   - Им платят не за то, чтобы они думали, - ответил Петерс и, обернувшись к
  ним, спросил по-немецки:
   - Он идет с нами?
   Немец, пожав плечами, поглядел в сторону машины.
   - Придет. Но он любит ходить в одиночку.
   Они вошли в дом, человек с ключами шел впереди. Внутреннее убранство
  напоминало охотничий домик, кое-где старый, кое-где подновленный. Тусклые
  лампы под потолком слабо освещали помещение. Во всем сквозила какая-то
  заброшенность и неуютность, словно тут бывали только от случая к случаю. На
  всем был налет казенщины: инструкции по противопожарной безопасности,
  канцелярская зелень стен, тяжелые пружинные замки, а в гостиной, довольно
  комфортабельной по сравнению с другими комнатами, тяжелая темная
  исцарапанная мебель и обязательные портреты советских вождей. Для Лимаса
  такие отступления от принципа анонимности были верным признаком постепенного
  сращения Отдела с бюрократией. Нечто подобное он замечал и в Цирке.
   Петерс сел, а вслед за ним и Лимас. Они подождали минут десять, может,
  чуть больше, а затем Петерс обратился к одному из немцев, почтительно
  застывших у двери:
   - Пойдите и скажите ему, что мы ждем. И принесите что-нибудь поесть. Мы
  голодны.