били, ему слишком доверяли. Отчасти по моей вине, отчасти по вине
  Лондона. Если бы его не перехвалили, он не проболтался бы своей чертовой
  бабенке об агентурной сети.
   - Эльвире?
   - Ну да.
   Некоторое время они шли молча, потом Фидлер, стряхнув с себя
  задумчивость, заметил:
   - Вы начинаете мне нравиться. Но одна вещь в вас меня озадачивает.
  Странно, такого со мной еще не случалось.
   - И что же вас озадачивает?
   - Почему вы вообще к нам пришли. Почему стали перебежчиком.
   Лимас собрался было что-то ответить, но тут Фидлер расхохотался.
   - Боюсь, это прозвучало не слишком тактично? - заметил он.
   Всю ту неделю они целыми днями бродили по холмам. Возвращаясь, ели
  скверный ужин, запивая его бутылкой дешевого белого вина и подолгу
  просиживали с выпивкой у огня. Насчет огня придумал Фидлер: вначале его не
  было, но как-то вечером Лимас услышал, как Фидлер велел охраннику принести
  дров. После этого коротать время стало веселее: после многочасовой прогулки
  при свете очага и с выпивкой Лимас часами охотно рассказывал о Цирке. Он
  подозревал, что их пишут на магнитофон, но ему было наплевать.
   Он замечал, как с каждым днем растет волнение и напряженность его
  собеседника. Однажды вечером они довольно поздно поехали куда-то на ДКВ и
  притормозили возле телефонной будки. Оставив Лимаса в машине и не выключив
  мотор, Фидлер о чем-то долго говорил по телефону.
   Когда он вернулся, Лимас спросил: