сь в голове: "Почти всегда под рукой оказывается
  какое-нибудь оружие: пепельница, несколько монет или авторучка. Что-то, чем
  можно ударить или проколоть". И излюбленное наставление кроткого
  сержанта-валлийца, тренировавшего его в лагере близ Оксфорда в годы войны:
  "Никогда не пускай в ход обе руки разом, даже если у тебя нож, пистолет или
  палка. Оставляй левую руку свободной и держи ее у живота. Если ударить
  нечем, держи ладони раскрытыми, а большие пальцы напряженными". Правой рукой
  Лимас раздавил коробок спичек так, чтобы крошечные острые щепки торчали
  между пальцами, и пробрался вдоль стены к креслу, которое, как он помнил,
  стояло в углу. Резко выдвинул кресло на середину комнаты, не беспокоясь, что
  его услышат, а затем, считая шаги, отошел назад и встал в углу. Как только
  он остановился, дверь из его спальни распахнулась. Человека в дверном проеме
  он разглядеть не сумел - было слишком темно, свет в его спальне тоже был
  выключен. Лимас не бросился вперед, поскольку перед ним стояло кресло. В
  этом было его тактическое преимущество: он знал, где стоит кресло, а
  противник не знал. Только нужно, чтобы они подошли к нему, нельзя
  дожидаться, пока их помощник врубит свет в доме.
   - А ну-ка идите сюда, говнюки, - по-немецки прошипел он. - Я тут, в углу.
  Ну-ка, возьмите меня. Или слабо?
   В ответ ни шороха, ни звука.
   - Я тут. Вы что, не видите меня? Ну, в чем дело? Давайте, ребята,
  поживей!