ете? Бесконечная,
  мучительная боль и все время твердишь себе: или я потеряю сознание, или
  сумею перетерпеть ее, природа решит сама. А боль все усиливается и
  усиливается, словно натягивается струна. Ты думаешь, что это уже предел, что
  сильнее болеть не может, а оно болит сильней и сильней, а природа помогает
  только в одном - различать степень боли. И все это время Мундт шептал мне;
  "Жид... жид поганый..." Я мог бы понять - наверняка мог бы, - если бы он
  пытал меня во имя идеи, если угодно, во благо партии или из ненависти лично
  ко мне. Но это было не так, он ненавидит...
   - Ладно, - оборвал его Лимас. - Он ублюдок. Вам следовало бы знать это.
   - Да, - согласился Фидлер, - он ублюдок.
   Фидлер казался взволнованным. "Ему нужно выговориться", - подумал Лимас.
   - Я постоянно вспоминал вас, - продолжал Фидлер. - Часто вспоминал наш
  разговор, вы помните, тот, про мотор.
   - Какой еще мотор?
   Фидлер улыбнулся.
   - Извините, это буквальный перевод. Я имею в виду Motor - двигатель,
  движитель, побудительную силу, как там это называют верующие христиане...
   - Я не верующий.
   Фидлер пожал плечами.
   - Вы понимаете, что я имею в виду. - Он снова улыбнулся. - То, что вас
  потрясает... Ну, попробую сформулировать это иначе. Допустим, Мундт прав.
  Знаете, он заставлял меня признаться в том, что я вступил в сговор с
  британской разведкой, решившей разделаться с ним. Понимаете его логику?
  Будто бы вся операция была