азал он, узнав об этом?
   Лиз не понимала, врать ли ей или говорить правду, и это было самым
  мучительным. Вопросы сыпались с такой быстротой, что она не успевала их
  обдумать. А они слушали, следили, ждали ее слова или жеста, способного
  навредить Алеку. Она не могла врать, пока не поняла, что именно поставлено
  на карту, ведь она могла попасть впросак и погубить Алека, а то, что Алек в
  опасности, - в этом она уже не сомневалась.
   - Так что же он сказал? - повторил Карден.
   - Он рассмеялся. Ему было наплевать на такие вещи.
   - И ты поверила, что ему наплевать?
   - Разумеется.
   И тут во второй раз заговорил более молодой член трибунала. Глаза его
  были полузакрыты:
   - И ты считаешь это нормальной реакцией человека? То, что ему наплевать
  на диалектику и законы развития истории?
   - Не знаю. Просто я ему поверила, вот и все.
   - Это не важно, - сказал Карден. - Скажи, а он вообще-то был весельчаком?
  Довольным жизнью и прочее?
   - Нет. Он редко смеялся.
   - Но узнав, что ты член партии, он рассмеялся. Как ты думаешь, почему?
   - Думаю, он презирает коммунистов.
   - Презирает или ненавидит? - уточнил Карден.
   - Не знаю, - жалобно ответила Лиз.
   - А вообще, он способен был сильно чувствовать - любить? Ненавидеть?
   - Нет, пожалуй, нет.
   - Но он ударил бакалейщика. Почему же он так поступил?
   Лиз вдруг перестала доверять Кардену, его ласковому голосу и лицу доброго
  волшебника.
   - Не знаю.
   - Но ты задумывалась