звуку.
  В нем ощущался некий пугающий покой - не поражения, а самоконтроля, и все
  тело, казалось, держалось железной рукой его воли.
   - Ладно, Карден. Пусть ее уведут.
   Лиз смотрела на него, лицо ее было сморщенным и некрасивым, темные глаза
  были полны слез.
   - Нет, Алек... нет, - сказала она. Для нее словно не было больше никого в
  зале, только Лимас, высокий и стройный, как воин.
   - Не говори им, - начала она громко, - если это ради меня, то не надо
  ничего рассказывать им. Не думай обо мне, Алек. Мне уже все равно. Правда,
  все равно.
   - Заткнись, Лиз, - грубовато сказал Лимас. - Все равно слишком поздно. -
  Он повернулся к председательнице. - Она ничего не знает. Буквально ничего.
  Уведите ее отсюда и отправьте домой. А я расскажу вам все остальное.
   Председательница быстро переглянулась с другими членами трибунала.
  Немного подумав, она сказала:
   - Она может покинуть зал суда, но ее не отправят домой до окончания
  слушания дела. А там посмотрим.
   - Я же говорю вам, она ничего не знает! - заорал Лимас. - Неужели вы не
  понимаете, что Карден прав? Это была операция, спланированная нами операция.
  Что она могла знать об этом? Она же просто маленькая зачуханная девица из
  паршивой библиотеки. С нее вам взять нечего.
   - Она свидетельница, - сухо возразила председательница. - Фидлер,
  возможно, захочет задать ей какие-нибудь вопросы.
   Товарища Фидлера для нее уже не существовало. При упоминании своего имени
  Фидлер,