им одним. А когда их отказываются
  принимать, они заявляют, что против них плетут интриги. Говорят, Лимас и
  Фидлер действовали против товарища Мундта в сговоре. Ну что, будешь есть? -
  Она снова кивнула на еду на столе, а Лиз снова отрицательно покачала
  головой. - Тогда придется съесть мне, - сказала охранница, подчеркнуто
  демонстрируя свое нежелание. - Картошку, видишь ли, дали. Должно быть, повар
  в тебя влюбился.
   И хихикая над собственной шуткой, она принялась за еду.
   А Лиз снова подошла к окну.
   В круговороте стыда, страха и горя, в смятении духа главным для Лиз
  оставалось воспоминание о Лимасе в зале суда, о том, как он неподвижно сидел
  в кресле, отвернувшись и не глядя на нее. Она подвела его, и он не
  осмеливался взглянуть на нее перед смертью, не хотел, чтобы она увидела
  презрение или, может быть, страх, написанные у него на лице.
   Но разве она могла поступить иначе? Если бы Лимас рассказал, что
  собирается делать - а она не понимала этого даже сейчас, - она, конечно,
  солгала бы, что угодно совершила бы ради него. Если бы он сказал! Ведь он
  знал ее достаточно хорошо, чтобы понимать, что она поступит так, как он
  велит, что она станет частью его самого, его волей, его желаниями, его
  жизнью, его болью, что она молит его только об этом. Но откуда ей было
  знать, как отвечать на те коварные, завуалированные вопросы? Казалось, не
  будет конца бедам, которые она причиняет. Пребывая