ички. Она
  прикурила и передала одну Лимасу. Руки ее дрожали.
   - Ты, кажется, все очень хорошо продумал. Правда? - спросила Лиз.
   - Случилось так, что нами законопатили трещину, - упорно продолжал он. -
  Жаль, конечно. И жаль всех остальных, кем тоже законопатили трещину. Но
  только не надо оспаривать термины и категории, Лиз. В тех же терминах и
  категориях мыслит твоя партия. Небольшая потеря и огромные достижения. Один,
  принесенный в жертву во имя многих. Неприятно, конечно, решать, кто именно
  должен стать жертвой. Неприятно переходить от теории к практике.
   Она слушала, видя перед собой лишь набегающую дорогу и ощущая охвативший
  ее тупой ужас.
   - Но они заставили меня полюбить тебя, - сказала она наконец. - А ты
  заставил меня поверить тебе. И полюбить тебя.
   - Они просто использовали нас, - безжалостно возразил Лимас. - Они
  обошлись с нами обоими, как с последними дешевками. Потому что это было
  необходимо. Это был единственный шанс. Фидлер был почти у цели, понимаешь?
  Он разоблачил бы Мундта, неужели ты не можешь итого понять?
   - Зачем ты ставишь все с ног на голову! - вдруг закричала Лиз. - Фидлер
  был добрым и порядочным человеком, он просто честно работал и делал свое
  дело. А вы убили его. Ты убил его! А Мундт был шпионом и предателем - а ты
  спас его! Мундт - нацист, ты это знаешь? Он ненавидит евреев. А на чьей
  стороне ты? Как ты можешь...
   - В этой игре действует только один закон, - возразил Лимас.