они хотят использовать, обращают в оружие в собственных руках и этим оружием
  ранят и убивают...
   - Черт побери! - заорал Лимас. - А чем еще, по-твоему, занимаются люди с
  самого сотворения мира? Я ни во что такое не верю, не думай, даже в
  разрушение или анархию. Мне тоже противно убивать, но я не знаю, что еще им
  остается делать. Они не проповедники, они не поднимаются на кафедры или
  партийные трибуны и не призывают нас идти на смерть во имя Мира, Господа или
  чего-то еще. Они просто несчастные ублюдки, которые пытаются помешать этим
  вонючим проповедникам взорвать к черту весь мир.
   - Ты не прав, - безнадежно возразила Лиз. - Они куда хуже нас всех.
   - Лишь потому, что я занимался с тобой любовью, пока ты принимала меня за
  ханыгу?
   - Потому, что они все на свете презирают, и добро и зло, они презирают
  любовь, презирают...
   - Да, - неожиданно устало согласился Лимас. - Это цена, которую они
  платят, одним плевком оплевывая и Господа Бога, и Карла Маркса. Если ты это
  имеешь в виду.
   - Но в этом и ты похож на них, на Мундта и всех остальных... Мне
  следовало бы знать, что со мной не станут церемониться. Верно? Они не
  станут, и ты тоже, потому что тебе на все наплевать. Только Фидлер был не
  таким... А вы все... вы обращались со мной так, словно я... ну, буквально
  ничего не значу... просто банкнота, которой предстоит расплатиться... Вы все
  одинаковы, Алек.
   - О Боже, Лиз, - с отчаянием в голосе сказал он, -