льного игрока. На сколько тянет Лимас? Что способно
  сломить его, а что - привлечь или напугать? Что он ненавидит, а главное -
  что знает? Не придержит ли он свой главный козырь, стремясь продать его
  подороже? Это Петерс считал маловероятным: Лимас слишком был выбит из
  равновесия, чтобы блефовать или жульничать. Он поставил на карту самого
  себя: свою судьбу, убеждения - и, поставив, предал их. Петерс сталкивался с
  этим и раньше. Он сталкивался с этим дажа в таких людях, которые
  претерпевали полный идеологический перелом, которые в часы ночных
  размышлений сумели выковать для себя новую веру и в полном одиночестве,
  опираясь лишь на внутреннюю силу своих новых убеждений, предавали свое
  призвание, свою семью и свою родину. И даже они, исполненные новых надежд и
  видящие перед собой новую цель, с трудом выносили клеймо предательства, даже
  они боролись с почти физической боязнью рассказать то, о чем, как их учили,
  нельзя говорить ни при каких условиях. Подобно вероотступникам, которым все
  равно страшно сжигать крест, они метались между подсознанием и сознанием, и
  Петерс, зараженный такой же полярностью, должен был даровать им утешение и
  обуздать их гордыню. Смысл этой ситуации отлично понимали они оба, а потому
  Лимас изо всех сил противился установлению чисто человеческого контакта с
  Петерсом, ибо этого не допускала его гордость. Петерс понимал, что именно по
  этой причине Лимас может и солгать. Солгать скорей