ей всего по оплошности, но
  солгать и из-за собственной гордыни, от подспудной враждебности или
  извращенной сущности самого шпионского ремесла. И Петерсу предстоит
  разоблачить его ложь. Он знал также, что сам профессионализм Лимаса может
  сработать против его собственных интересов, потому что он станет отбирать и
  подбирать факты там, где Петерсу не нужны ни отбор, ни подбор. Лимас
  попытается предугадать тот тип дознания, который нужен Петерсу, и, поступая
  так, возможно, упустит из виду какую-нибудь крупицу информации, которая, не
  исключено, окажется жизненно важной для Петерса. А вдобавок ко всему Лимас
  выказывал признаки капризного тщеславия, свойственного забулдыгам.
   - Пожалуй, - сказал Петерс, - мы сейчас более детально займемся вашей
  работой в Берлине. Итак, с мая пятьдесят первого по март шестьдесят первого.
  Налейте себе еще.
   Лимас смотрел, как Петерс достает сигарету из пачки на столе и
  закуривает. Он отметил две вещи: во-первых, Петерс был левшой, и, во-вторых,
  он снова зажег сигарету с того конца, где была марка, чтобы та поскорее
  сгорела. Этот жест понравился Лимасу: он свидетельствовал о том, что Петерс,
  как и он сам, бывал в переделках.
   У Петерса было странное лицо: невыразительное и серое. Краска сошла с его
  щек, должно быть, давным-давно - возможно, в какой-нибудь тюрьме первых
  послереволюционных лет, - и затем черты лица застыли и определились: таким,
  как сейчас. Петерс останется до