и вздохнули с облегчением, когда они выходили на окраине города:
  теперь можно было всласть посудачить о богатых, которые все жадины и жмоты и
  обирают народ, вот Бог их и наказывает... А некоторым, из тех, кто помоложе,
  и повздыхать: почему это их Коля, Вася или Альберт, которому за сорок всего,
  ходит обношенный, с пузом, водочку потребляет, когда можно и когда нельзя,
  ни денег от него, ни... Подтянутый, хорошо одетый Гончаров производил на
  своих ровесниц неизгладимое впечатление.
   До шестнадцатиэтажки, стоявшей в ряду таких же урбанизированных
  конструкций посреди необжитого, засаженного тонкими чахлыми деревцами
  поля-стройплощадки, шли минут двадцать. Поднялись на седьмой этаж по уже
  загаженной, расписанной изображениями фаллосов и соответствующими надписями
  лестнице - лифт еще не включили. Гончаров отомкнул тяжелую бронированную
  дверь, отделанную хорошим деревом снаружи и хорошей кожей внутри.
   Дверь была единственной роскошью этой однокомнатной. В ней царил самый
  настоящий бедлам: на широкой тахте скомканное одеяло походило на не ко
  времени поднятого от зимней спячки медведя, грозного и взъерошенного.
  Устеленный паласом пол был заставлен пепельницами, но хозяину они, похоже,
  служили лишь частью интерьера: сигаретный и сигарный пепел горками лежал
  там, где упал когда-то. На кухне угадывались очертания Монблана из немытой
  посуды; впрочем, по чашке с остатками кофе, стоявшей