А она... Да и не особо разбираюсь я в людях. Решишь: плохой или плохая, и
  ведь правда, хорошего мало, а вдруг человек к тебе другой стороной
  повернется, и думаешь, словно не он, а брат-близнец, причем воспитанный
  совсем другими родителями...
   Пока я болела, в детдоме многое поменялось. То, что произошло на базаре,
  случилось как раз второго октября. Шел девяносто третий год. На следующий
  день в Москве какая-то заваруха началась, и кто с кем там поцапался, я и
  сейчас не знаю, да это мне и не нужно. А вот Кабана сняли. И не за
  воровство, и не за то, что его воспитуемые оказались в поножовщину замешаны,
  - он тогда на чью-то не ту сторону стал.
   Почти три месяца, всю зиму, детдом был бесхозным, престарелая завучиха
  стала "исполняющей обязанности", и забота у нее была лишь одна: как бы во
  что-нибудь не вляпаться ненароком. А потому она просто не подписывала
  никаких бумаг. Есть стало нечего совсем. Пустые щи, сухарики. И плохо еще
  то, что за территорию интерната выходить было себе дороже: мы просто
  боялись. В Зареченске началась натуральная война, за что - и понять было
  нельзя. Стреляли друг дружку как бешеные. Кстати, узнала я и про Палыча: по
  слухам, он получил инвалидность, но о том, что я жива и здорова, не знал. А
  всех его пятерых подручных расстреляли. Прямо в машине, уж куда они ехали,
  никто не знает; одеты были по гражданке, и их помесили из автоматов. Я-то
  думаю,