ажил сам собой. На нем
  появилась лишь едва заметная горбинка, придававшая облику Катьки что-то
  патрицианское. Она и называть себя стала по-другому: не Катя, а Екатерина.
  Повторяла часто: - Екатерина Медвинская, звучит? - и сама прислушивалась к
  звукам собственного имени, словно к музыке.
   Весной стало вообще хорошо. Казалось, что-то меняется тихо, незаметно, и
  эти перемены - к счастью...
   Как бы не так!
   В марте прислали Инессу. На место директора. Инессу Генриховну Куликову.
  Это была ее фамилия по бывшему мужу. Естественно, ее и прозвали сразу
  Товарищ Инесса.
   Представь себе худую, злобную тетку; длинные волосы крашены гидроперитом
  и забраны в пучок, какой в народе называют "кукишем старой девы". Лицо
  блеклое, губы тонкие, одевалась во все черное. Если ей чего не хватало, так
  это немецкой овчарки и стека в руке. Все остальное - при ней.
   Вместо собаки она привезла с собой Альберта, культуриста лет двадцати
  пяти. Устроила его физруком-воспитателем. А он оказался еще и
  сексинструктором - по совместительству.
   Наши холопки - Кураева, Симонова, Кривицкая - воспряли ото сна, как
  Россия в семнадцатом, как только Альберт Иванович Гулько объявился в
  спортзале и заиграл мышцей. Посмотреть было на что - девки только что
  кипятком не писали. Им вообще до появления Инессы было тускло: тихо, по
  привычке, они наушничали престарелой завучихе, сплетничали обо мне