едвинской, но чем занять себя по делу - не знали. А тут такое...
   Инесса мигом начала построение. Первым делом за две недели поувольняла из
  детдома двоих учителей и воспитательницу. Не из вражды к ним, а с той же
  воспитательной целью. Уволенные попытались качать права, да поутихли: видно,
  у Инессы оказалась "рука" везде, где нужно, зато оставшиеся все поняли
  правильно и стали как ручные белки, только что у Инессы с руки не кушали, а
  на все ее завороты и художества смотрели вполглаза и только как на элементы
  учебно-воспитательного процесса.
   Потом Инесса начала строить воспитуемых. В прямом смысле. Завела тетради
  нарушений, выбрала среди завзятых стукачей и наушников дежурных, ввела
  режим: подъем, отбой и все такое.
   Потом учинила медосмотр. Из райбольницы приехали врачи; девочек и
  мальчиков собирали, понятно, отдельно.
   Медосмотр так медосмотр. С появлением Инессы мы с Медвинской держались
  настороженно: эта сорокалетняя тетка, сухая, как выбеленный солнцем ковыль,
  совершенно менялась, заходя с вечерней проверкой в девичьи спальни: глазки
  ее масленели, щечки розовели румянцем, и при всяком удобном случае она
  норовила похлопать по попке понравившуюся ей девочку. Катька сразу и
  заявила, что она - упертая лесбиянка, а вовсе не пчелка-бисексуалка; в таком
  случае зачем ей был нужен красавец Альберт Ванныч?
   Всех девочек собрали в большой комнате и велели раздеться до трусов. По
  очереди