Кажется, Альберт даже удивился, когда я
  безропотно позволила накормить себя таблетками. Потом он взял лезвие,
  предупредил: - Сейчас будет немножко больно...
   Заботливый! И легонько полоснул по руке, вскрыв вены едва-едва, через
  минуту замотал порез и залепил пластырем.
   Машина из дурки приехала часа через два. Сначала они, видимо,
  побеседовали с Инессой, потом курчавобородый коротышка доктор сделал мне
  укол, а я, и так после лошадиной дозы реланиума тупая, как оловянная
  кастрюля, стала и вовсе похожа на выставленное стекло: все отражает, ничего
  не соображает, если щелкнуть ногтем - звенит. Здоровенный санитар сгреб меня
  в охапку и отнес в машину.
   Все приемные процедуры тоже прошли как во сне. Помню. как выдавали в
  приемном покое белье и халат, как водили в душ... Потом поместили в
  смотровую палату. Две девки топотали и орали что-то всю ночь. Полупьяная
  санитарка появлялась пару раз, материла их и удалялась. Если я и спала, то
  это больше походило на бред.
   Часов в пять утра две эти телки доконались и до меня. Одна потрясла за
  плечо, спросила: - Эй, новенькая, покурим?
   - Я не курю, - пробурчала я, попыталась накрыться с головой, но та не
  отвязалась.
   - Ты дура или кто?
   - Сама ты дура.
   - Не. Я шировая. А ты шизюшка, - что ли?
   - Нет.
   - Тогда шировая?
   - Нет.
   - Чего ты нам вкручиваешь?!
   - Меня сюда директриса поместила. Детдомовская.