ся, О том, что летом не дано понять...
   Ноябрь дождем простудным в окна бьется, Как птица, не рожденная летать...
   Живет поэт. Несет свой крест неспешно И за гостями прикрывает дверь...
   И - царствует! Беспомощно и грешно Без лести. Без восторгов. Без потерь.
   И в мир бредет. И в нем плывут вокзалы, Гирлянды улиц, провода, мосты...
   Полны пурпура колдовские балы - Стихов несотворенные холсты...
   И - пропадает в матовую снежность.
   И миру, что сгорает в пустоте, Он оставляет гаснущую нежность, Как
  совесть. И - как память о мечте.
   Зима прошла, как сон. Добрый, приятный, снежный... Казалось, ему не будет
  конца, и в этом мире книг я буду жить вечно... Мне было там очень хорошо и
  вовсе не хотелось возвращаться.
   Весной все мы почувствовали беспокойство. Но это не было тревогой...
  Просто нам было так хорошо, что от этого хотелось побыстрее избавиться. А
  сосульки в редкие солнечные дни марта переливались влажно и свежо, а лужицы
  под ногами хрустели хрупким мартовским ледком так, что отчего-то заходилось
  сердце...
   И когда повеяло первым апрельским теплом, мы уехали. В выжженные солнцем
  причерноморские степи, к морю.
   Море было большое. О нем вообще можно рассказывать бесконечно, а вот
  рассказать нельзя. То лукаво-ласковое, лениво томящееся под высоким,
  выжигающим все солнцем, то неприветливо-хмурое, ветреное, то грозное,
  бушующее штормами... Но всегда - прекрасное.
   Там, на юге,