ше месяца, пока она хлопотала и
  выправляла все бумаги. Детки жили здесь по-прежнему неважно: новая директор
  Мария Григорьевна, или, как ее тут называли, Тетя-Мотя-куда-претя, человеком
  была незлым, даже душевным, но пьющим, а с пьяницей в начальницах, известно,
  ни коммунизма, ни захудалого капитализма не построишь... И еще наш
  сторож-дворник подарил мне свой пистолет, наградной "марголин". Сказал еще
  тогда странно: - Ты побереги его, девонька... Не смотри, что маленький... А
  жизнь мне когда-то спас... Глядишь, и еще кому спасет... И прости меня за
  все, старика...
   Петрович тогда заплакал, я тоже разревелась... Потом, много позже, я
  узнала, что через неделю он умер.
   Когда я с бабой Верой уезжала, детки смотрели на нас во все глаза... И
  верили, все до одного верили, что их тоже оттуда когда-нибудь заберут
  домой...
   Княжинск сразу показался каким-то весенним, хотя приехали мы туда осенью.
  Просто в том году была дивная, солнечная осень... И небо было глубоким и
  синим, не таким, как в России...
   Баба Вера определила меня в школу недалеко от дома. А сама я записалась в
  стрелковый клуб: оружие по-прежнему вызывало у меня почему-то только добрые
  ассоциации... Кстати, недавно этот стрелковый клуб превратили в
  пейнт-больный. И обозвали сурово: "Коммандос". Хотя какие там коммандос!
  Банкиры в войнушку играют и краской друг в друга пуляют... Меня тоже в
  команду записали, даже в