вишь, отоспишься и снова веселым
  станешь... Знаешь, Егоров... Вот что я заметила: ты давно перестал быть
  веселым... Очень давно. Раньше, даже когда из Афгана в отпуск приезжал, у
  тебя улыбка с лица не сходила... Нет, я не то говорю, ты и сейчас улыбаешься
  обалденно, вот только... Только глаза у тебя усталые, смертельно усталые
  глаза, и они никогда не улыбаются, и я совсем измучилась от этого... Не
  знаю, чем ты сейчас занят по работе, но нужно что-то делать, тебе или мне...
  Ведь у тебя колоссальное нервное напряжение, я же чувствую, оно копится, оно
  выхода не получает, и я боюсь, ты когда-нибудь просто свалишься - с
  инфарктом или чем похуже! Егоров, так нельзя! Нельзя! Плевать я хотела на
  всю вашу контору и государственную безопасность в целом, если они так к тебе
  относятся, что ты улыбаться разучился! В конце концов, это нечестно быть
  таким и несправедливо, ни я, ни Алька этого не заслужили, Егоров... Так
  нельзя... Мы же любим тебя...
   Наташа жалобно всхлипнула, отвернулась липом к стене, заплакала в
  подушку. Егоров ласково поладил плечи жены, но сказать ему было нечего:
  Наташка была права, Полностью права.
   Ночью он действительно выхолил. В комнату к Альке. Дочка спала, разметав
  льняные, выгоревшие на солнце волосы, обняв обеими руками подушку; губы с
  вечера так и перемазаны вишневым соком. Рядом, у стенки, полинявший плюшевый
  медвежонок: его Егоров подарил дочурке, когда той