Крас зашел в туалет, потом, по-воровски оглядываясь, прокрался к бару в
  секретере, нашарил в нем чудом оставшуюся бутылку виски: энзэ
  Ветлицкого-старшего, настрого запрещенный к распитию. Так же, втихаря, засел
  на кухне, отвинтил пробку, с мстительной радостью решив: раз у них свои
  развлекухи, мы им устроим подлянку. Налил себе в чашку, хлебнул. Поморщился.
  Вкус хваленого виски больше всего напомнил ему смесь самого сивушного
  самогона и одеколона; Краснов поморщился, стараясь не вдыхать, выпростал всю
  чашку, налил снова, выпил до дна. Теплая ленивая волна настигла мгновенно...
   Что было потом, он помнил смутно. И то, как вошел, пошатываясь, в
  комнату, где развлекались сестры с приятелем, и то, как, то и дело
  прикладываясь задницей об углы, стягивал трусы... Память сохранила почему-то
  только хищно выпяченные губы Анджелки, когда она, взвесив на ладони
  бездействующее "мужское достоинство" Краса, словно базарная торговка -
  гроздь винограда, презрительно выдохнула: "Не стоит. И стоять не будет. Зато
  как висит!" Потом залилась истерическим смехом, выдавив из себя: "Пошел вон,
  коз-з-зел!" Гриня вернулся в зал, рухнул ничком на незастеленную тахту и
  мигом вырубился.
   Снова он проснулся часа через три. Во всех четырех комнатах было тихо;
  единственное, что ощущал Крас, это стоящее колом "орудие" и дикую,
  безотчетную ненависть. Он вошел в комнату, зажег верхний