ешеным южным солнцем аду. До меня Ольга не
  знала мужчин. Каким неизъяснимым блаженством полнилось все мое естество,
  когда я сжимал ее в объятиях! Она что-то робко лепетала, а я целовал ее,
  целовал...
   Во мне что-то сломалось, какой-то очень важный стержень, на который
  была нанизана вся моя сущность.
   Почему я такой? Неужто мне на роду написано быть убийцей, человеческим
  отбросом, способным из-за денег на все? Неужели я настолько пропащий, что
  мне уже не узнать никогда простого человеческого счастья быть любимым и
  любить, стать мужем и отцом?
   Эти проклятые вопросы доводили меня едва не до умопомрачения, по ночам
  я стал мучиться бессонницей.
   И когда мне уж совсем становилось невмоготу, я с неистовством приникал
  к губам Ольгушки, словно страждущий путник к роднику, и упивался ее
  свежестью и безгрешной чистотой...
   Все это было... Теперь мне кажется, что это был сон...
   Все закончилось в одночасье, когда постучала в дверь нашей комнаты
  субботним вечером чья-то уверенная рука. В это время мы лежали в постели,
  воркуя, как два голубка.
   - Кто? - спросил я как можно спокойнее, прижимаясь спиной к стене у
  двери.
   - Свои... - скрипнуло ржаво за дверью.
   - У меня нет своих, - упавшим голосом ответил я, стиснув зубы до
  скрежета.
   - Не дури. Открывай. Мне некогда тут трали-вали разводить.
   Этот ржавый скрипучий голос я бы узнал из тысячи других в любой толпе.
  Я