в родители его проживали в деревне. Комната была чисто
  прибрана, ухоженная-и никаких бумаг, кроме паспорта...
   Я шел по кривым закоулкам Ганзовки (поселка на окраине города), которая
  издавна пользовалась дурной славой среди горожан. Новостройки постепенно
  поглощали безобразное и хаотическое скопление довоенных бараков и мазанок,
  местами полуразваленных и вросших в землю почти по окна, крытых только
  кусками ржавой жести. Но все же Ганзовка не сдавалась, упрямо цепляясь за
  лысые бугры и поросшие чертополохом канавы, жила своей жизнью, темной,
  тайной и жестокой к чужакам, которые по недомыслию или случайно забредали
  на ее грязные колдобистые улочки без названий.
   Искал я пристанище дружка Лабуха, адрес которого под большим секретом
  подсказала мне уборщица ресторана, рано состарившаяся женщина с
  испуганными глазами. "Только никому не говорите, что это я... Христа
  ради... Очень прошу..." - шептала она мне, дрожа всем телом...
   Убогую покосившуюся развалюху, где жил дружок Лабуха, я нашел не без
  труда. Хорошо, помогли всезнающие мальчишки. На мой стук долго никто не
  откликался, и я уже было засомневался в благоприятном исходе моей
  "экспедиции", как вдруг за дверью послышался кашель, и хриплый голос
  спросил:
   - Кто?
   - Открывай, увидишь...
   - Какого хрена... - проворчал хриплый голос, и дверь отворилась.
   На пороге стоял худой человек в давно не стиранной голубой майке