ыч поднимает на меня глаз.
   Только теперь я замечаю, как он сдал за последний месяц. Передо мною
  сидел старик с потухшим взглядом, болезненный и вялый.
   - Ты себя побереги, Сережа... Я перед тобою виноват... Ты был прав. Не
  надо было путать тебя в это дело.
   - Иван Палыч, о чем вы? - И я впервые называю его по имени-отчеству, -
  Это наша работа. Не я, так другой.
   - Другой, может, и не полез бы на рожон. Видно, ты копнул чересчур
  глубоко. Особенно кое-кому не поправились твои разговоры с друзьями
  покойного Лукашова. Возможно, и не стоило с ними так...
   Да уж, разговоры... Век бы мне с ними не говорить, не видеть их холеные
  рожи и пустые циничные буркалы.
   Хорошо, что я не сказал старику о звонках "доброжелателя".
   - Иван Палыч, вас "ушли"? - прямо спрашиваю я.
   Старик не выдерживает моего взгляда и опускает глаза. Его молчание
  красноречивее любых слов.
   - Из-за меня, значит... Но я все равно доведу дело до конца! - едва не
  кричу я. - Чего бы мне это ни стоило! Я не позволю этим подонкам творить
  их черные делишки! Я не боюсь их.
   - Знаю... Потому и... Эх! - машет Палыч рукой. - Пропади оно все...
   - Значит, именно вас избрали козлом отпущения?
   - Вроде того... Зря мы Фишмана арестовали...
   - И теперь на всех перекрестках будут кричать, что мы применяли
  недозволенные методы, что он оговорил себя и других... Попробуй
  опровергни. Снова концы в воду и на