ельзя, собьется
  верный прицел, и тогда амба и мне, и Косте, и Зинченко, и командиру,
  который ранен в голову и лежит за камнями. Душманов много, они окружают
  нашу высотку, и я стреляю, стреляю, стреляю...
   Они пошли в очередную атаку. Огромный бородатый душман бежит прямо на
  меня. Я целюсь ему в грудь, , пули рвут одежду, кровь брызжет из ран, но
  он только ускоряет бег как ни в чем не бывало, и лишь страшная, злобная
  ухмылка появляется на его бронзовом лице.
   Я вгоняю в его волосатую грудь весь боекомплект, пулемет разогрелся
  так, что обжигает ладони, а он все еще жив и бежит, бежит... Вот он уже
  рядом, его заскорузлые пальцы, извиваясь змеями, подбираются к моему
  горлу. Я задыхаюсь, пытаюсь вырваться из крепких объятий, кричу...
   И просыпаюсь. За окном рассвет, чирикают воробьи.
   Тихо, спокойно. Отворяется дверь спальни, входит мама, склоняется над
  моей постелью.
   - Ты снова кричал... - говорит она, вздыхая.
   - Сон, все тот же сон... - бормочу я в ответ и невольно вздрагиваю.
   Сколько лет прошло с той поры, а Афган все не отпускает мою память,
  является ко мне в кошмарных снах, будь он трижды проклят. В кошмарных
  снах, которые были явью...
   - Мама, я уже встаю... - глажу ее руки.
   Она, скорбно поджав губы, качает головой и уходит.
   Господи, как она сдала за те два года! Совсем седая стала...
   Зарядка желанного спокойствия и сосредоточенности не принесла.