и незыблемы. Мы тебя будем судить. Чтобы другим
  неповадно было... - Он прошелся по комнате. - А бабу эту, Лукашову, мы
  сейчас поедем кончать. Без тебя обойдемся, слабонервный. Но прежде мы с
  нею побеседуем кое о каких вещах. Жди.
   - Я тебя... и на том свете... найду... - Мне казалось, что я схожу с
  ума: голову, словно раскаленным обручем схватило, в глазах потемнело, а по
  жилам будто расплавленный свинец прокатился.
   Он посмотрел на меня с брезгливым сожалением и молча вышел.
   Вскоре от дома отъехала машина.
   В комнату вошел Додик.
   - Балдеешь, красавчик? Вот, оставили меня тут сторожить. А как по мне,
  то тебя нужно было сразу в расход пустить, не разводить трали-вали. Лишняя
  морока только. Подумаешь, фигура... Давай сюда свои лапы, я их веревками
  забинтую. В сортир, гы-гы, и стреноженный попрыгаешь...
   Всю свою ненависть я вложил в этот удар ногой, мне даже послышался
  хруст височной кости. Додик завизжал, как заяц-подранок, упал и забился в
  конвульсиях, из его ушей потекла темная кровь.
   Я вышиб плечом дверь и прошел в грязную крохотную кухню, где возилась
  старушенция.
   - Режь, стерва старая, иначе зашибу... - едва сдерживая бешенство,
  показал я на свои связанные руки. - Ну!
   Старуха что-то прошамкала и покорно перерезала кухонным ножом
  веревочные узлы.
   Я выскочил на улицу с единой мыслью - догнать, опередить! Подняв руку,
  остановил голубые "Жигули".