аряет мозг: "Тина Павловна! Ей угрожает
  опасность!" Снова хватаюсь за телефонную трубку, накручиваю диск, но
  мембрана отвечает только длинными гудками вызова. Ее нет дома?
   Но я ведь, черт побери, просил по вечерам не выходить на улицу!
   Туда, немедленно к ней! Я выскакиваю в пустынный коридор управления и
  мчусь к выходу. Только бы успеть, не опоздать...
   Такси, в котором я ехал, еще не успело развернуться, а мои ноги уже
  стремительно отсчитывали последние ступеньки лестничного марша, в конце
  которого солидно высится дубовая резная дверь квартиры покойного Лукашова.
   Звоню. Еще и еще раз. За дверью ни шороха, ни звучка. Хотя что можно
  услышать, если на полу прихожей пушистый болгарский ковер ручной работы, в
  котором ноги утопают по щиколотки, а дверь такой толщины, будто ее сняли с
  бомбоубежища?
   Наконец звякает, отодвигаясь, массивный засов (его поставила Тина
  Павловна после ночного визита бандитов), затем поворачивается ключ в
  замочной скважине, и дверь медленно отворяется.
   Жива! Я облегченно вздыхаю и прячу пистолет в кобуру.
   - Вечер добрый! Не рады? - говорю, широко улыбаясь.
   Она молча смотрит на меня остановившимися глазами, затем, будто
  опомнившись, отступает в глубь полутемной прихожей.
   - Проходите... - тихо говорит, покусывая нижнюю губу.
   Я переступаю порог, закрываю дверь и только теперь замечаю в тусклом
  свете бра, что на ее ресницах блестят