Эта ночь выпила всю мою душу без остатка. Видения, которые вместе с
  взвихренной теменью залетали в открытое окно салона "Жигулей", сводили
  меня с ума.
   Мое проклятое прошлое протянуло свои тонкие детские ручонки с железными
  пальцами и время от времени до физической боли сжимало мне горло.
   Я снова и снова вспоминал, как одноклассники собирали поношенную
  одежонку, а классная, по прозвищу Штучка-Дрючка, в торжественной
  обстановке, со слезой на глазах, вручала мне ее, при этом проникновенно
  болтая о "счастливом, обеспеченном детстве". Эти обноски я никогда не
  надевал, отдавал матери, которая тут же меняла их на самогон.
   Я вспоминал, как в одиннадцать лет сбежал от нее и попросился в детский
  дом. Я назвался чужим именем, Но меня никто и не искал...
   Вспоминал кухню детского дома, грязную, неухоженную, в запахах
  протухшего мяса и кислых щей, куда я пробирался тайком, чтобы погрызть
  предназначенные для собак кости, кухню, которая отменно кормила директора,
  воспитателей, кухонных работников и их семьи, но только не детдомовцев,
  вечно голодных, забитых... и жестоких. Через два с половиной года я ушел
  оттуда, вернулся в свою коммуналку, после того, как порезал крохотным
  перочинным ножиком двух старшеклассников, которые пытались меня
  изнасиловать в туалете...
   Я совершенно перестал ощущать течение времени, и когда подъехал к дому,
  где жила вдова Лукашова, то с удивлением