ичал оттенки тех или иных людских поступков,
  видя лишь черное или белое. Но, как говорится, наивность - не порок, она
  вылечивается с каждым новым синяком и выговорешником.
   Паше положили оклад в полторы сотни американских денег, посулили
  квартальную премию и попросили работать честно, взяток не брать,
  следственных секретов не выдавать, предупредив о страшных последствиях. Паша
  пообещал быть честным и бдительным, хотя и так не помышлял о перечисленных
  проступках,
  
  ***
  
   Попав под чуткое руководство Ивана Федоровича и выслушивая его
  удивительные воспоминания о старых добрых временах, Орешкин быстро освоил
  азы следственной практики. "Эх, - смахивая слезу с морщинистой щеки, качал
  головой Федорович, - где они, золотые годы? Что за менты пошли, что за
  прокуроры? С бандитами на "вы" Адвоката, телефонные звоночки, передачки...
  Тьфу! Еще б они кололись. А у нас все кололись! Не было случая, чтоб не
  кололись! Адвоката?! Пальцы в дверь - херак, и весь тебе адвокат! Ну, твое
  здоровье..."
   Федорович, несмотря на почтенный возраст, находился в здравом рассудке,
  твердой памяти и бурлил энергией.
   К окончанию третьего месяца службы Паша научился заполнять бланки
  протоколов, и начальство посчитало возможным поручить ему расследование
  убийства Леопольда Салтыкова. Орешкин не возражал, тем более что дело было
  "глухим" и вся нагрузка по поимке убийц ложилась на оперативников во главе с
  Виригиным.