бутылки
  шампанского перед микрофоном, приглашая слушателей на великий праздник,
  случающийся раз в столетие.
   Голову Гаррисона переполняли одновременно беспокойство и покорность. Судя
  по всему, люди с энтузиазмом отзывались на приглашение мэра. По массе
  запросов, поступающих в туристские агентства, по опросам общественного
  мнения и рекордному числу заказов на столики в ресторанах и номера в отелях
  в центре города можно было предположить, что не менее двух миллионов людей,
  празднующих наступление двадцать первого века, соберутся на Таймс-сквер,
  чтобы своими глазами увидеть, как упадет шар, символизирующий конец старого
  и наступление нового тысячелетия. Прибавьте к этому еще три или четыре
  миллиона зрителей, столпившихся в Бэттери-парке, Саут-стрит в порте и вдоль
  береговой линии Бруклина, чтобы наблюдать за фейерверком над гаванью
  Нью-Йорка, и вам станет ясно, что полиции города будет явно недостаточно,
  чтобы поддерживать что-то хоть отдаленно напоминающее порядок. И ради чего?
  Одни считают, что наступает век чудесных преобразований, тогда как другие
  смотрят на это событие, как на конец света. Сам же он пришел к выводу, что с
  наступлением первого января 2000 года мир останется все тем же гигантским
  сумасшедшим домом, обращающимся вокруг солнца, каким был раньше, разве что
  число пострадавших во время праздника будет больше обычного.
   Он вздохнул, даже не заметив этого. В особенно трудные моменты своей
  работы он подумывал