... ты где?
   Марине было очень страшно в сумеречной этой квартире с задернутыми шторами. Очень. Она открывала дверь за дверью. За любой из них ожидая увидеть опрокинутый стул и босые ноги с перламутровым педикюром в полуметре над полом... Ожидая и боясь одновременно. Иногда ей чудились звуки шагов, человеческого дыхания. То впереди, то за спиной. Иногда ей казалось, что вот сейчас мертвая Лиса положит ей сзади руку на плечо и спросит... а что она спросит? Что обычно мертвецы спрашивают у живых? Не знаю... О Господи, я не знаю!
   Я ничего не знаю. Помоги мне, Господи! Помоги мне... помоги...
   На большом круглом столе в гостиной она увидела лист бумаги - белый четырехугольник в центре черного полированного круга. На сквозняке бумага слегка шевелилась. Улететь ей не давала массивная бронзовая пепельница, прижимающая угол листа. Марина хотела подойти, но не стала этого делать... И так все ясно: предсмертная записка. Предсмертная записка. Два слова, похожие на короткий - из паровоза и одного вагона - эшелон... Эшелон с мертвым машинистом, помощником и мертвыми же пассажирами. Прощайте, сипит гудок...
   Марина остановилась перед последней, самой дальней дверью трехкомнатной квартиры Борисова. Здесь была спальня - лисья нора, - и резонно предположить, что Лиса повесилась именно здесь... Марине даже показалось, что она уловила слабый запах испражнений - малоприятный спутник повешения. Она даже разглядела сквозь матовое стекло двери бледную тень повесившейся Лисы.
   Марина взялась за изогнутую ручку двери... слегка нажала. Но сил уже почти не было. Она ощущала слабое сопротивление пружины дверного замка. Ей даже казалось, что кто-то держит ручку с ТОЙ стороны двери. Что дверь - это дверь в страну мертвых. Марине показалось, что ручка холодна, что она почти ледяная. Что тот, кто взялся за ручку с ТОЙ стороны,