светление. И больше уже он не порет ерунды про адвокатов и права... Правильно? Ну, чего молчишь? Я спрашиваю: правильно?
   - Правильно, - сказал Старостин и сглотнул. Не думаю, что он был со мной согласен, но он уже почувствовал разницу между Ленчиком и мной и решил, что лучше согласиться... Но ведь это только начало нашего дружеского общения, и скоро он это поймет, и вот тогда ему самому очень захочется поделиться информацией с добрым и вежливым следователем Купцовым... тьфу, Петровым. Лишь бы она, информация то есть, у него была. Лишь бы была, а уж выкачать ее мы сумеем.
   Я сбросил со стула какой-то хлам прямо на пол и присел. Забросил ногу на ногу.
   - Ну, раз ты все правильно понимаешь, - сказал я, - давай рассказывай.
   - А я ничего не знаю.
   - Ты че - на всю голову больной? Я щас надену тебе "браслетик" и (я вытащил наручники) проведу с тобой небольшой спарринг.
   - Дмитрий, - строго сказал Купец.
   - Да ладно, - отмахнулся я. И продолжил беседу с кабаном:
   - Ты за кого нас держишь, пидор? А? Ты хочешь, чтобы я тебе челюсть сломал? Ты, кстати, не голубая ли устрица?
   - Я? Я - нет, не голубая... Почему вы спросили?
   Я крутил наручники на пальце, и Старостин не отрывал от них взгляда... чего уставился? Наручников не видал? Я выдержал паузу и только потом ответил:
   - Потому что я тебя хочу пристроить в петушатник. Разумеется, после того, как челюсть срастется. С загипсованной пастью в петушиной камере делать нечего... Потому что там тебе придется много, долго и упорно работать минетной машиной. Но это все потом. А пока - легкий спарринг. Давай-ка ручки сюда.
   Кабанчик был уже совершенно готов...
   - Дмитрий, - строго сказал Купец. - Ты что? Забыл, как в прошлый раз вышло?
   - Так в прошлый-то раз у мужика сердце больное оказалось. Вот он и того... -