тил я и покосился на кабанчика. Кабанчик про больное сердце и про то, что мужик из-за сердца дал дуба, услышал. - Ты, Леонид Николаевич, под руку мне не говори... никогда... Ну, пидор,' давай ручонки, некогда мне с тобой!
   Кажется, Старостин был готов грохнуться в обморок. На лбу у него выступил пот, выглядел Антоша паршиво. Скверно он выглядел... Он посмотрел на Купцова и простонал:
   - Леонид Николаевич! Леонид Николаевич, я вас прошу...
   - О чем? - недоуменно спросил Ленчик.
   - У меня тоже больное сердце... я тоже могу... того... как тот мужик. Леонид Николаич, я все расскажу... Я вспомнил, вспомнил.
   А я еще сильней замутил:
   - Ишь как он теперь запел: ой, я все расскажу! Дай-ка я сперва ему вломлю по яйцам!
   - Дмитрий, - сказал Купец. - Дмитрий, выйди. Покури в кухне.
   - Ты - начальник, я - дурак, - буркнул я. - Я, конечно, выйду. Но если это бородатое влагалище опять начнет амнезией мучиться - зови. Я ему мучения-то облегчу.
   - Ладно, - сказал Купец, и я вышел из комнаты с чувством выполненного долга.
   Этот трусливый кабанчик был мне элементарно противен. Я не стал закрывать дверь, сел на корточки, закурил и стал слушать, что происходит в берлоге "интеллектуала".
  
  ***
  
   Петрухин вышел из комнаты. Разумеется, он не видел, каким взглядом проводил его Старостин... В этом взгляде многое было: страх, ненависть, презрение. Но больше всего, конечно, было страха. Петрухин вышел, Старостин вытер пот со лба и перевел взгляд на Купцова. Леонид довольно нейтрально (но вместе с тем как бы и доброжелательно) сказал:
   - Что ж стоим-то? Может быть, присядем?
   - Да-да... давайте присядем. В ногах-то правды нет.
   Хозяин и незваный гость сели рядом на диван. Скрипнули пружины под грузным Антоном. В приоткрытую дверь из прихожей потянуло дымом - это закурил