льше нечего... При чем здесь сабля XVIII века?
  
  Купцов:
  
   Ушли они вдвоем. Ушли они под руку и вдвоем. "Господин N" забористо матюгнулся и сказал:
   - Не, ребята, никогда я этих баб не понимал.
   - А сейчас? - спросил Петрухин.
   - И сейчас ни рожна не понял... Здесь, в кабаке моем, такие бывают фемины - беда! По три высших образования, миллионные счета за бугром, заводы-газеты и все такое, плюс, разумеется, внешность... Но ведь из-за какого-нибудь сопляка со смазливой рожей могут истерику закатить. Не, не пойму я баб!
   - Вай, вай, беда с этим баб, - посочувствовал "господину N" господин Этибар-оглы Мамедов.
   Петрухин с деланным изумлением обернулся к нему:
   - Ты еще здесь, янычар секонд-хэндовый?
   И Эдик исчез. А мы остались. Мы остались и стали выпивать. И говорить о женщинах... не только о женщинах... Но большей частью все-таки о них.
   - Удивительная женщина, - сказал я, вспомнив, как Анна ушла со своим романтиком.
   - Ты о ком? - спросил Димка чуток пьяновато.
   - Об Анне... о ком же еще?
   - Может, и удивительная, но дура, доложу я тебе, редкостная, - ответил мой напарник.
   Я не стал с ним спорить, я понимал, что это бессмысленно... тем более что с общепринятой точки зрения Димон был прав.
   - Есть такие бабы, - продолжил, рыгнув пивом, Петрухин, - которым всласть только те мужики, что об них ноги вытирают.
   Ты прав, Дима... прав, прав. Ты тысячу раз прав, но мне все-таки запомнились на всю жизнь серые глаза художницы Нюшки и ее голос:
   - Я знала, Андрюша, что ты обязательно вернешься.
   ...Ах, как я им завидовал. А впрочем, не знаю... не знаю...