подами и товарищами. Кем нас только не называли!
   Мы обнаружили четыре квартиры, в которых сдавались комнаты. Все четыре
  случая не имели к нашему Трубникову никакого отношения.
   В десять вечера мне на трубу позвонил Леньчик и сказал, что пора
  завязывать - ни голова, ни ноги уже не работают. Я согласился. За
  одиннадцатичасовой рабочий день мы едва осилили треть списка.
  
  ***
  
   Купцов:
   Не знаю, как Димка, а я за вчерашний день умудохался вконец. Димка,
  кстати, и сделал больше меня. Он вообще, кажется, двужильный и вгрызается в
  дело с энергией отбойного молотка в руках Стаханова. Наш работодатель,
  господин Брюнет, считает, видимо, что мы пашем за деньги... За деньги так не
  пашут. Петрухин дает "последнюю гастроль", прощается с ремеслом. И я отлично
  его понимаю. Я помню, как мне было тяжело, когда осознал, что все - я больше
  не мент... А ведь я, в отличие от Димки, уходил довольно медленно. Я
  передавал дела и даже, когда был уже формально уволен, еще "консультировал"
  ребят. Но потом я осознал - все. И затосковал. Я совершенно не представлял,
  чем буду заниматься.
   Варианты были: адвокатура, частные детективные конторы. Один шустрый
  еврей (он у меня как-то по делу проходил) предложил даже романы строчить.
  "Послушайте, Леонид Николаич, - сказал он, - хорошие бабки будем делать. У
  вас опыт, у меня литературный дар. Вы рассказываете, я таки пишу...
  Придумаем