ций и
  полторы извилины. Он же никто. Ноль. Жлоб. Пэтэушник. Такой же, как эти
  уроды на заправке. Но ему хотелось уважения. Ему хотелось быть - о-го-го! -
  бизнесменом. А он же трех слов связать не мог без мата... Не человек, а беда
  в "адидасе". Но с претензиями. Помнишь, Виктор, когда мы с финнами
  только-только завязались и поехали в Хельсинки?
   - Ну?
   - Гну! Он же тоже тогда рвался: я буду переговоры вести! Господи! Да
  какие ему переговоры? Я ему тогда осторожно намекнул - так он меня с ног до
  головы слюной обрызгал.
   - Что же ты мне не сказал? - спросил Брюнет.
   - Я говорил. Но ты пропустил мимо ушей. Ты отмахнулся. Ты сказал: что вы
  как дети? А Леша завелся! Он вбил себе в голову, что я против него
  интригую... И начал меня доставать. О, как он начал меня доставать! Я
  попытался по-хорошему. Я попытался наладить контакт. Но он из породы таких
  козлов, которые понимают только язык силы. Я ему: Леш, давай замнем. Кто
  старое, говорю, помянет - тому глаз вон. Сходим в баньку, выпьем, срамных
  девок позовем. А он мне: зачем девки? Ты сам у меня отсосешь... Ну,
  нормально?.. Сказал - и ржет, сволочь. Довольный. Глаза блестят. Зубы
  скалятся... А вы говорите - "фольксваген".
   - Нет. Это вы, Игорь, говорите: "фольксваген", - возразил Купцов.
   Строгов плеснул себе еще коньяку. От прежней его бледности не осталось и
  следа. Строгов сидел красный, на лбу выступили