екоторое время в трубке было тихо, и он сам догадался, что случилось...
  В трубке было очень тихо, но все же угадывалось Натальино дыхание. Как будто
  совсем рядом.
   - Ты... ты уходишь? - спросил он, когда пауза сделалась невыносимой.
   - Ухожу? Нет, Дима, я уже ушла. Я давно уже ушла. Просто ты этого не
  замечал... Ты не хотел этого замечать.
   На ощупь он вытащил сигарету из пачки, вставил ее в губы не тем концом,
  прикурил с фильтра, закашлялся.
   - ...ты ничего не хотел замечать, опер. Ты жил своей жизнью, в которой я
  всего лишь присутствовала. Как телевизор, например. Или как твой любимый
  подстаканник. Впрочем, подстаканник был даже более важен...
   - Наташа! - сказал он.
   - Подожди! - воскликнула она. - Подожди, не перебивай. Я должна сказать.
  Я обязательно должна сказать тебе все сейчас. Я давно должна была это
  сказать, но все время откладывала. А потом, когда собралась, у тебя
  случилась... эта история и...
   - И ты меня пожалела?
   - Да. Да, если хочешь, я тебя пожалела. В ущерб своим интересам. Потом ты
  уехал в Чечню, и я ждала твоего возвращения. Я откладывала этот разговор
  почти три месяца. А у меня, между прочим, есть своя жизнь... Но я все равно
  откладывала до твоего возвращения, потому что...
   - Я понял, - перебил он. - И кто же он?
   Наталья осеклась. Только шепнула что-то, и Петрухин догадался, что она
  шепнула: Господи! Он даже представил себе, как она округлила