Костылева жена - маленькая и серенькая, как мышка. И глаза у нее
  были мышиные - тревожные. А под глазом наливался синяк.
   - Костя, - сказала она, - спит.
   Я потоптался в прихожей... Неловко как-то. А она спросила: не хочу ли,
  мол, чая? Я согласился, видел, что она здорово не в себе, и согласился. Зря,
  наверно... Потом, когда уже чай пили и я пытался как-то поддерживать
  разговор, который никак не хотел поддерживаться, она вдруг заплакала. Я
  растерялся. И не знал, что говорить. И говорил какую-то ерунду, что, мол,
  жизнь не кончилась и надо, мол, набраться мужества... А она вытерла слезы и
  сказала:
   - Козел!
   Я опешил. А она смотрела на меня страшными глазами, стирала потекшую
  косметику, и синяк обнажался все явственней из-под слоя грима.
   - Ты козел, Дима. Зачем ты пришел? А? Мужеству меня поучить? Объяснить,
  что жизнь не кончилась? Ах какой ты умный! Ты бы лучше умишко включил, когда
  с пистолетом вы...бывался. Ты, Дмитрий Борисыч, мужика моего в инвалида
  превратил... Жизнь, видите ли, не кончилась! Для Кости - кончилась. И для
  меня кончилась... Видишь синяк? Видишь? Это он ударил, когда я за водкой
  бежать отказалась. Понял? Ты понял? У него теперь день с водки начинается и
  водкой же заканчивается. А ему пить нельзя. Вообще ни капли нельзя. Но он не
  может уже... и меня бьет. Я сына к матери отвезла, чтобы он этого кошмара не
  видел. А ты: жизнь не кончилась. Ты дурак, Дима?