- Вылетишь, к черту, со службы, Борисыч. Ты что?
   - А я, собственно, с этим к тебе и пришел, - ответил я тогда и положил на
  стол удостоверение, потом - пистолет и печать. Следовало сдать и "сбрую", но
  было лень снимать куртку и пиджак... Паша враз успокоился, закурил и
  протянул мне пачку. Я тоже закурил.
   - Ну... ты чего это, Дима? - спросил он.
   - Надоело, Пал Григории. Надоело... ты понимаешь? Выслушивать нравоучения
  от мудашевских надоело.
   - Всем надоело, - сказал Паша. Он вообще-то нормальный мужик и толковый
  опер. Своих всегда как мог перед начальством прикрывал. - Всем надоело.
  Думаешь, мне это нравится?
   - Нет, - ответил я, - я так не думаю.
   - Ну вот... а я их не посылаю, терплю.
   - А я не хочу, Паша. Дай-ка лист бумаги.
   - Зачем? - спросил Паша.
   - Заявление написать, - сказал я и потянулся через стол к стопочке чистых
  листов, но он положил на стопку ладонь и строго произнес:
   - Не дури.
   Потом втянул носом воздух, неодобрительно хмыкнул и повторил:
   - Не дури, Димка. Иди проспись, а завтра сутра - как штык! Будем этого...
  Мудашева коньяком поить и извиняться.
   - Я извиняться не буду. Дай, Пал Григорич, бумагу, и я напишу заявление
  по собственному.
   - Не дам!
   - Ну, как знаешь, - пожал я течами, встал и пошел к двери.
   - Димка! По статье уволим... вернись.
   Но возвращаться я не стал. Я вышел из Пашиного кабинета и пошел по
  коридору. На лестнице стояли и